- Григорий Шалвович, насколько счастливым можно считать ваш роман с кинематографом после пятой экранизации?
- Я не уверен, что это роман. Ощущение такое, будто дочку замуж выдаешь. И чувства испытываешь смешанные. Главное, что мне удалось в моих отношениях с кинематографом, - это внушить себе, что он не моя зона ответственности, что это творческий продукт других людей, к которому я должен относиться с уважением. Я доволен сценарием «Шпиона», который написал Владимир Валуцкий. В нынешнем российском кино большая беда со сценаристским цехом. Люди, которые там работают, до такой степени исхалтурились на сериалах, на погонном производстве, что там очень трудно найти профессионально работающего человека. Если сравнивать, предположим, с американскими сценаристами, которые делают сериалы, - это небо и земля. Там работают мастера, а здесь дилетанты. С этим что-то надо делать. Поэтому, когда я увидел сценарий, мастерски написанный Валуцким, я вздрогнул от удовольствия и даже ничего не попросил поправить.
В экранизации «Шпионского романа» я больше всего боюсь, что Федор Бондарчук, который сыграл харизматичного старшего майора госбезопасности, перетянул одеяло на себя. И не получится ли так, как с Глебом Жигловым и Шараповым. Когда Высоцкий нас всех убедил в том, что его герой положительный. И с тех пор в течение ближайших ста лет все будут считать, что подсовывать кошелек вору в карман - это правильно.
- В перестройку выяснилось, что у Штирлица, чьи подвиги описал Юлиан Семенов, не было прототипа. У героев вашего «Шпионского романа» они есть?
- Таких людей, как Октябрьский, в так называемых органах было много. Другое дело, что к 1941 году их уже не осталось. Всех этих сильных людей, которые победили в Гражданской войне и чуть было не устроили мировую революцию, «вычистили» во время «большой чистки» в 30-е. Наступили другие времена, и эти люди оказались не нужны власти. Я к ним отношусь без умиления и даже без симпатии. Просто, что называется, отдаю должное.
Если же говорить о главном герое - лейтенанте Дорине, то это юный Фандорин, перенесенный в гораздо более жесткую эпоху, но не имеющий панциря из нормального воспитания, какое давали в XIX веке, когда у общества было четкое представление, что такое хорошо, а что такое плохо. У мальчика, выросшего в 1930-е годы, этическая картина мира была сильно искажена. Павлик Морозов - это хорошо, а недоносить на родителей - плохо. Дорину приходится эти перекосы советского образования преодолевать.
Что касается немецкого шпиона Вассера, то это концентрированный образ суперразведчика, каковых, возможно, на самом деле в природе и не бывает.
- Когда вы разрабатывали сюжет «Шпионского романа», учитывалась ли версия Виктора Суворова, что Сталин якобы сам собирался напасть на Гитлера первым?
- Я, конечно же, прочитал книги о всех существующих версиях относительно загадки 22 июня 1941 года. И нигде не получил внятного ответа, почему война застала нашу страну врасплох, когда от Черного до Балтийского морей у нас было пять с половиной миллионов солдат, тысячи самолетов и танков. В версию Суворова я не верю по сугубо частным причинам. Мой отец в июне 41-го служил на границе. И у них в полку почти всех командиров отправили в летние отпуска. Я себе с трудом представляю, что перед началом наступления командиров будут отправлять в отпуска.
В период написания книги я решил забыть обо всех версиях. Остался один на один с фактами и задался вопросом: как такое вообще могло случиться? Если исключить вариант с инопланетянами, то я действительно не понимаю. Поэтому я придумал свою версию - маловероятную, но которая хоть как-то логически могла бы объяснить ту трагическую ситуацию.
- Как недавно выяснилось, вы пишете книги под четырьмя именами. Следует ли из этого, что у вас четыре музы?
- Я действительно написал одну документальную книгу «Писатель и самоубийство» под своим настоящим именем Григорий Чхартишвили. Если кто читал, то может подтвердить, что она разительно отличается от всего остального, мной написанного. Борис Акунин - это понятно. Он основной массовик-затейник. Книги, подписанные именем Анатолий Брусникин, - это моя игра в славянофильство, с которым бы я мог согласиться. Эдакое славянофильство без ксенофобии - вещь раритетная в нашей стране. Я поиграл в это всерьез только в первом романе «Девятный Спас», во втором «Герой иного времени» и третьем «Беллона» от славянофильства уже мало что осталось. Мне просто понравилась стилистика XIX века. Во втором романе это стилистика Лермонтова, в третьем - «Севастопольских рассказов» Льва Толстого. В этом было нечто для меня приятное. Анна Борисова - это совсем другое. Если читатели быстро сообразили, что Брусникин - это я, то с Борисовой мне удавалось долго держать конспирацию. Там как-то было совсем не очевидно, что это я.
- Когда садитесь за письменный стол сочинять под разными именами, становитесь другим человеком или для вас это только игра?
- Думаю, что-то в этом роде испытывает актер, когда выходит на сцену. С одной стороны, он сам по себе, а с другой - попадает в определенный регистр роли. Когда я готовился писать роман «Весь мир театр», я беседовал с разными актерами и режиссерами. Мне раньше казалось, что актер, а особенно актриса, - это какой-то отдельный подвид «хомо сапиенс». Так оно, в общем-то, и оказалось. Но не буду отвлекаться. Мне уже трудно оторвать от себя Бориса Акунина, хотя под именем Чхартишвили я пишу совсем иначе. Во-первых, как Чхартишвили я не могу писать художественного текста. От своего имени я говорю и пишу только то, что думаю. А художественный текст существует по другим законам. Если я захочу до вас донести какую-нибудь истину, вроде той, что не все то золото, что блестит, то не буду это писать напрямую в романе. Я создам ситуацию, при которой эта мысль сама придет к вам в голову. И вы воскликнете: боже, я понял: не все то золото, что блестит!
Что касается Брусникина и Борисовой, для меня было большим удовольствием скинуть приставшие ко мне акунинские одежды и почувствовать себя в каком-то ином качестве. Меня это здорово освежило. Ты, как камертон какой-то, попадаешь в определенную тональность и пишешь по-другому. Я не могу сказать, что чувствуешь по-другому. Когда я пишу как Анна Борисова, я велосипед не изобретаю, я все равно продолжаю оставаться лысым бородатым дядькой. Но при этом мне кажется, я понимаю, как устроено сознание вот этой женщины. Я сначала сделал ее портрет. Она для меня стала как живая. Вообще это не так трудно - писать от лица женщины, потому что я в каком-то возрасте понял, что женщин чувствую и понимаю лучше, чем я чувствую и понимаю мужчин. Это, видимо, закономерно, потому что всю жизнь интересуешься противоположным полом гораздо больше, чем своим собственным. Так что постепенно изучаешь и перенимаешь женские повадки в совершенстве.
- Вы родились в Грузии и являетесь этническим грузином. Что вы думаете о противостоянии России и Грузии, которое сейчас перекинулось уже на искусство, и обе стороны снимают фильмы, друг друга порочащие?
- Я действительно родился в Грузии в городе под названием Зестафони, о котором ничего не знаю, кроме того, что я там родился. Я вообще из московской семьи. Мой отец уехал из Грузии еще в
30-е годы. В 1956-м году, когда я родился, семья оказалась в Грузии случайно. Отец служил там в течение одного месяца. О том, что я грузин, мне стали активно напоминать в 2006 году, когда в России начались грузинские гонения. Мне обидно, что я мало знаю про сегодняшнюю Грузию. Но я слышал от людей, которые там побывали, много хорошего. В основном все восторги сводятся к изменениям в работе полиции. Но и это тоже немало. Мне кажется, если бы в России полиция изменилась к лучшему, то и все остальное поменялось бы.
Что же касается конфликтов России с Грузией, то я считал, что виноваты обе стороны. Но Россия виновата гораздо больше, потому что она больше как государство. Большая держава ответственна за любое несчастье, которое случается на ее периферии.
- Вы такой страстный поклонник японской культуры и часто бываете в Стране восходящего солнца. А приходилось ли вам общаться с настоящими гейшами?
- Я пару раз был в компании, когда там была гейша. Вечер с гейшами - это, во-первых, дорогое удовольствие, которое могут себе позволить лишь очень обеспеченные мужчины. Во-вторых, оценить его по достоинству способны, пожалуй, только сами японцы. Если ты вырос не в этой культуре, то получить удовольствие от того, что две намазанные белилами пожилые тетки тонкими голосами поют, подыгрывая себе на японской балалайке, это нужно быть тонким ценителем японской национальной музыки, каковым я не являюсь. Когда гейша сидит с иностранцами, она, как правило, не разговаривает, а, прикрываясь ладошкой, хихикает, что бы ты ни сказал. Они считают, что мужчинам нравится быть остроумными, поэтому стараются такое ощущение в вас поддерживать. Вообще я не большой поклонник искусства карюкай, или «мира цветов и ив», - культуры развлечений, связанной с гейшами и продажными женщинами.
- Удовлетворены ли вы тем, как развивается ваша писательская карьера на Западе?
- У меня сейчас меняется литературный агент, поэтому пришлось серьезно заняться документацией. И вот я с удивлением узнал, что у меня контракты с 46-ю зарубежными издательствами. Но похвастаться фантастическим успехом за границей я не могу. В США, например, какой-то из моих романов разошелся тиражом в сто тысяч экземпляров. Вроде бы много. Но для Америки это почти ничего, поскольку там бестселлер начинается с полумиллиона. В Германии 100 тысяч тоже мало. Немцы читают очень много книжек.
- А в любимой вами Японии?
- В Японии, к моему глубокому горю, дела у меня идут не очень. Там первым перевели роман «Левиафан», в котором есть персонаж-японец. На мой взгляд, очень симпатичный персонаж. Однако японцы за него обиделись. Решили, что я изобразил карикатуру. Есть нации, которые все время обижаются, а есть - которым все равно. Приезжаешь в какую-нибудь страну, и тебя начинают спрашивать, почему в ваших книгах так много плохих поляков? Или почему так много плохих евреев? Или почему у вас украинцы такие неказистые? Ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь спросил, почему у вас так много плохих французов или англичан. Видимо, ни французам, ни англичанам такой вопрос просто не приходит в голову. В этом смысле россиянам гордиться нечем, потому что мы тоже нация обижающаяся.

Фото автора