- Юрий Владимирович, как в вашу жизнь вошло кино?
- Все началось еще в детстве. Оно у меня было военное. Мы по-настоящему переживали за героев «Молодой гвардии». В фильме Сережка Тюленев со сломанной рукой зубами развязывал узел, спасал товарища и был счастлив, что тому удалось уйти. Ему смерть грозит, руку ломают, а он молчит и радуется за товарища. Я рева был. Смотрел на экран и думал: я бы плакал, но тоже не выдал. Войну помню с 1941-го. Немец далекой Сибири, конечно, не грозил, но к нам, в эвакуацию, приехали родственники из Москвы. Каждый вечер все слушали последние известия. На карте отмечали флажками продвижение армий. А враг прет и прет, и неведомо, докуда он допрет. На что душе-то положиться? Мне четыре года было, и помню я выступление Сталина 3 июля: «Пусть вдохновляют вас в этой борьбе имена наших великих предков - Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова». Ах, значит, было! Значит, били! Значит, конец света не настал.
А потом под Москвой долбанули. Кто? Сибиряки. А я-то сибиряк, я русский! Как же грудь-то распирало от восторга, от счастья, от достоинства. И потом все, что ни возьми, эту гордость укрепляло. Ростоцкий Станислав Иосифович где-то сказал, что в нашей священной войне музы не молчали, да как не молчали! Значит, священная была, значит, праведная - как бы сегодня ни крутили, ни вертели, как бы ни врала, ни изгалялась вся пропаганда Запада. Договариваются уже до того, что какая это победа, если немцы потеряли 9 миллионов убитыми, а мы - 20, а то и 26. Но вранье это, потому что, по подсчетам серьезных историков, армейские потери практически равные: у нас на 18 тысяч больше. Восемь с половиной миллионов наши армейские потери. А ведь, как известно, больше всего теряется в наступлении - оборона закрыта, а наступающие открыты. Так Гитлер-то наступал всего-навсего от границы до Москвы, потом до Сталинграда. А мы от Сталинграда, от Москвы аж до самого Берлина.
- Так вы с этими впечатлениями пришли к кино?
- Вначале был восторг перед героическими молодогвардейцами. А потом в школьном драмкружке, на сцене увидал Витю Лихоносова. Мы учились в параллельных классах в Новосибирске. Витька был энергичный и нас всех «строил». Он поехал поступать в театральный, а я за ним следом. Вообще-то я рвался в море. Писал в Одесское мореходное училище. Но у меня глаз косой, рефлексы не те. Поэтому отовсюду получил отлуп, не пустили меня в море. В общем, разрывало душеньку. А тут Витя поехал в Москву. И я увязался за ним, чтобы поддержать друга. Но в Москве Витька переволновался. Как увидел Пашенную, у него поджилки и затряслись. А вот меня почему-то взяли. Вроде радоваться надо, что получилось, а я за Витьку оскорбился. Меня горе мучило: ну как же моего Витю не приняли?!
- В советском кино вы быстро нашли свое амплуа?
- Это была долгая история. В Щукинском я оказался на одном курсе с Васей Ливановым - наш самый лучший в мире Шерлок Холмс. Проучился я полгода и бросил: по призыву партии и комсомола рванул на трудовой фронт. Стремился на целину, но мама слыхала, что там не только героические деяния, а еще и пьянь, резня. Запретить не запретила, как-то почуяла: мужик, что бык, втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттуда не выбьешь, и остановить ей меня не удастся. Единственно упросила, чтобы ехал я не на целину, а к моему троюродному брату. Он окончил Институт военных инженеров транспорта и строил мосты. Мама так рассудила: «Какая разница? Все равно это трудовой фронт. Главное, что свой человек рядом. Погибнуть не даст». Словом, уехал я в Казахстан и четыре месяца проработал на строительстве железнодорожных мостов. А когда вернулся, поступили мы с Витей Лихоносовым в Новосибирский сельхозинститут на агрономический факультет, правда, ненадолго. Я-то документы сразу забрал, а он съездил еще в колхоз на уборку урожая. Я Витьку таскал и к Михаилу Александровичу Ульянову, и во ВГИК водил на второй, на третий год. Но он зрел сам собой, и из колхоза привез первые свои литературные опыты. Самым строгим его критиком и редактором был я. Первый опубликованный рассказ Витькин - это тот единственный, который я не читал: обошел он мою цензуру. Вот так мы жили, так дружили.
На курсе я был еле-еле душа в теле, никаких амбиций. С тройкой по мастерству выгоняли за профнепригодность, а пятерки я не получил ни разу за все шесть лет. Вообще-то в Щукинском учились четыре года, но у меня побольше вышло. В 54-м поступил, в 60-м окончил, на два курса позже Ливанова. Тогда выпускников распределяли по всей стране, но щукинцы, как правило, оседали в Москве. А вот я единственный со всего курса подписал распределение в родной Новосибирск. Даже в журнале «Театр» дали заметку, что новосибирский драмтеатр «Красный факел» пополняется выпускниками, в том числе Назаровым из Щукинского училища. Но я тогда до «Красного факела» так и не доехал.
- Все-таки Москва талантливых людей к себе притягивает...
- У меня роли дипломные какие были? Первая - милиционер на мосту в спектакле «Весна в Москве». Что и говорить, большая роль, могучая. А вторая - в «Слуге двух господ» Гольдони. Там мне вообще делать нечего было. И вот как-то раз подходит ко мне незнакомая женщина: «Вы студент актерского? А я с «Мосфильма». Хотела бы вам дать сценарий почитать». И дала «Последние залпы» по роману Юрия Бондарева. Сценарий добротный, отличный. Все мои мечты детские военные там отражались. Но я боялся, что если меня только до «милиционера на мосту» допустили, то в фильме какого-нибудь солдатика, может быть, доверят сыграть. Прочел сценарий, прихожу на студию. «Кого бы вы хотели сыграть?» - «Какого-нибудь солдата, наверное». - «А что-нибудь покрупнее? Капитан Новиков не понравился?» Тут я уж не помню, что и отвечал, потому что капитан Новиков - главная роль.
Когда делали фотопробу, у меня одна мечта была: дойти до кинопробы и посмотреть на себя со стороны. Ну почему же у меня ничего не получается? Ведь в душе все пылает. В общем, прошел я фото- и кинопробы и был утвержден на роль. Но в Москве-то у меня временная прописка, студенческая. А дальше как? Поэтому посылаю в Новосибирск телеграмму: «Прошу отпустить сниматься в кино». Так я до Новосибирска и не доехал, потому что застрял в кино.
- А как вы попали в творческий коллектив фильма «Андрей Рублев»?
- Мы ведь в 54-м поступили параллельно: Шукшин и Тарковский во ВГИК, а я - в Щукинское. Когда «Последние залпы» показали во ВГИКе, то молодые вгиковцы почему-то меня заметили. Отметили, что ли, умение носить оружие. В общем, чем-то я их зацепил. И Тарковский пригласил меня попробоваться в «Иваново детство» на роль, которую потом блестяще сыграл Валя Зубков. Но я был сопливый, а Зубков - шикарный, восхитительный, красавец. Тут никаких сомнений и быть не могло. Но, видно, в душу я Андрею как-то вкрался, потому что меня пригласили в «Рублева». Дали почитать сценарий. К этому времени я уже в восьми или девяти фильмах снялся. Прочел сценарий и понял, что не на главную роль меня туда зовут.
В общем, пришел я на студию, как всегда, небритый, почему-то в черной рубашке, волосы в разные стороны. Позвали Сашу Виханского, ассистента оператора, он фотографировал очень хорошо: «Вот пощелкай его так, сяк». У нас это называлось «разложить пасьянс». Раскладывали фотографии и прикидывали: «Эту рожу куда? А ну-ка ее в князья». Князей этих я в сценарии и не заметил. Потому что там все-таки не про них, про другое. Вообще, в истории таких персонажей не было. Отдаленно они, может быть, напоминают Василия Дмитриевича и Юрия Дмитриевича - детей Дмитрия Донского. Точнее, свару и междоусобицу затеяли дети Юрия Дмитриевича, а сам он сидел тихо, не возникал. Но тут надо было свести все воедино, и для остроты коллизии в фильме братьев-князей сделали близнецами.
- Давайте немного отрешимся от искусства. Прошло более 20 лет после распада СССР. Как вы пережили эти годы?
- Я в школу пошел в 1944-м, и для меня, ребенка военных лет, предательство было чем-то невозможным. Я даже отличником был, пока дурью не начал маяться. А кто такой отличник? Для всего класса, конечно, подлиза. И я всегда сидел на задней парте, с второгодниками. Я им там задачки решал. Никогда в жизни я никого не выдал - меня предавали, выдавали. Было дело, парнишка себя спасал, нас выдавал. А я - нет, никогда. Поэтому я абсолютный «совок», с потрохами. Я марксист, коммунист, хотя с роду в КПСС не состоял. Комсомольцем был, дважды даже секретарем - в 10-м классе и потом в училище, на курсе. Через полгода, правда, меня из секретарей с треском выгоняли. И почему-то выбранные после меня очень ко мне хорошо относились - когда сами врезались в эту ответственность. А сегодня в чем мой коммунизм? В том, что я за громаду, за людей. Это влезло в меня еще в Казахстане, когда строил мост с работягами.
Все русское искусство, начиная со «Слова о полку Игореве» и еще раньше, с «Поучения» Владимира Мономаха, все оно за громаду. Вся величайшая, замечательная русская культура на этом стоит. Это понимает даже кое-кто на Западе. Черчилль замечательно понимал. Надо, говорил, серьезно относиться к делу, а не к самому себе. Как только человек начинает серьезно относиться к самому себе - сразу перекосы, перегибы. Сколько я знаю блестящих, талантливейших людей, которые начинали очень серьезно относиться к себе и этим себе вредили! Так что сегодня надо все-таки «за други своя». Вот вычитал дивные, гениальные слова Сергия Радонежского: «Любовью и единением спасемся».
- Так что же, по-вашему, нужно делать?
- Только великая вера спасет человека. Это не значит, что ты должен с утра до вечера в церкви стоять. У меня по линии мамы семья старообрядческая, верующая. А вот отец из деревни пришел, стал кадровым военным. Он не шумел, не говорил: «Выбросьте иконы». Но всегда посмеивался и над бабушкой, и над матерью. В начале войны он под Москвой командовал бронепоездом, и однажды в декабре на него случайно обрушилось несколько тонн ледяной воды. Началась скоротечная чахотка, кровь горлом пошла, и он, крупный мужчина, умирал до 1944 года. Мама и бабушка мне потом рассказывали, что они ни в коем случае не давили на него и молиться не просили. А за два дня до смерти отец сам сказал: «Возьмите икону, слейте воду с креста и умойте». Потому что, когда приходит высший час, мы вспоминаем Того, Кто нас на эту землю пустил.