- Поэзия - это величайшее искусство для избранных. Для избранных. Это тонкое движение от звуков, энергии. Тончайшая игра букв, звуков... Вот ты идешь по тротуару. Метрах в двадцати пяти - человек. Тротуар небольшой. И он должен пройти с одной стороны, а ты - с другой. И ты неуловимым движением чувствуешь, кто с какой стороны пойдет. Вы ничего не делаете, никаких знаков не подаете. Вы идете, идете, идете и так, не прикасаясь друг к другу, сошлись и, не задев друг друга, разошлись. Но вы точно за двадцать пять метров уже поняли, кто с какой стороны пойдет. И так же в поэзии - буква в первом четверостишии четко чувствует букву в четвертом четверостишии. Она чувствует! Это великое искусство - поэзия, великое искусство русского языка. Поэзия должна быть беззащитна. Иначе это не поэзия.

Хорошим стихам музыка просто не нужна. Это несовместимые понятия. Это то же самое, что в картине к краске запихивали бы ноту. Композитор бы сидел и долотом ее туда вдалбливал. Поэзии не нужна музыка. Это две капризные вещи. Они не только не совмещаются, они просто, как магниты, отталкиваются друг от друга!

Песенный текст - совсем другое. Он должен с музыкой совмещаться. Это «тексты» или «слова»... Но они должны быть тоже высокохудожественными.

- Михаил Васильевич, согласны вы с такой позицией, что нужно «кровью платить за каждое слово свое»?

- Все должно быть оправданно золотым запасом слов. Ты пишешь строчку на уровне вдохновения... Истинный поэт всегда пишет по вдохновению, вот оно пришло на 15 минут - он пишет. Вдохновение - самое высокое чувство в человеке.

- А есть ли у вас какое-то поэтическое кредо? Как вы пришли к пониманию того, что такое истинная поэзия?

- Слово «кредо» я вообще не воспринимаю. Но в моей книжке «История создания песен» есть такая маленькая фотография: я стою у забора из жердей, за ней лес. Это центр Западно-Сибирской низменности - «во глубине сибирских руд». А я стою маленький - и подпись: «Начало мира поручено стихам...» (Гете). То есть с малолетства я, наверное, на мир смотрел такими наивно-поэтическими глазами. Когда косили сено, над нами пчела летала и потом до самого дома нас провожала. Вот это были мои друзья, я это видел и писал: «Трава на цыпочки встает, чтоб раньше всех увидеть солнце».

Поэзия рождалась от старинного монотонного труда, от косьбы сена, например. Длинные покосы, величие трав, величие природы... Человек настолько связан с природой, что не железобетонная свая или арматура его вдохновляют прежде всего, а природа. У меня есть такое стихотворение: «Что я в жизни успел, дед сосчитать велел...», и там я перечисляю: «Место нашел у реки, где лучше клюют окуньки...», «За руку сына водил, правду ему говорил, «правду ему говорил, хоть и не было сил...». То есть от пчелы вот от этой - до сына...

Поэзия - это для меня самый естественный механизм, с помощью которого можно исследовать бытие. Существуют в науке, в промышленности какие-то приборы для исследования, механизмы. А с другой стороны - есть поэзия. Она тоже существует независимо от нас, вокруг нас, и она тоже исследует, инвентаризирует... Вот так вот просто ты не можешь заглянуть за шкаф, а поэзия - тык - и туда проникает! Словом, строкой. Но со мной могут спорить: а каков тогда удел прозы? Все это можно прозой написать. Может быть, лучше будет. Допустим. «Дети из камеры хранения» Рю Мураками или «Медведь» Фолкнера... Ты в процессе чтения как будто взлетаешь на самолете - не замечаешь, как колеса оторвались от железобетонных плит, - и ты уже паришь над землей. Это вообще-то удел поэзии. Но проза очень далеко ушла... Когда поэт пишет, он не думает о мере, о целесообразности, он просто пишет. У него это выплескивается. Он должен раскрепоститься. Я привык играть со своими чувствами: отпускать их, как вожжи, а потом их натягивать, чтобы этот конь, который называется Чувство, остановился. Эта игра и создает варианты творчества. Но все равно все стихи - маленькие истории моей жизни. В случае с березами («Отчего так в России березы шумят...») вначале было томительное ощущение: «а листочек с березки упал на плечо»... И потом какая-то пропасть - что сказать дальше? А когда проговорилось, примыслилось, ощутилось, оказалось все просто - «он, как я, оторвался от веток».

- Поэт и гражданин не соединяются для вас?

- Они соединяются в чем-то большем, потому что гражданин - он гражданин на кухне, в ванной. Он прост. И чем проще человек, тем это величавее, тем больше у него силы, грамотности, эрудиции. Здесь не надо под словом «гражданин» какую-то особую серьезность подразумевать, что он там готов к жертвам каким-то... Ну, на что готов? Это значит - просто неправильно он что-то делает! Вот пришел ребенок - он должен по головке его погладить. Бабушка должна внучка приласкать. Все. Вот оно и все гражданство. На этом начинается и этим же заканчивается. Ласка, лукавство, теплиночка какая-то, улыбочка... За этим стоит огромное внутреннее содержание.

- Но есть ведь какая-то ответственность поэта?

- Ответственность... Что такое ответственность? Самое, может быть, большое патриотическое стихотворение - «Я помню чудное мгновенье...». Оно самое ответственное.

- Почему?

- Ну, потому что оно влияет, оно действует, оно-то и нужно людям. А вот по ритму с ним совпадает: «Вставай, проклятьем заклейменный...». Но стихотворение, строку из которого я привел выше, - лучше. Оно действует, оно спины нам распрямляет, оно нас может остановить, если мы собираемся совершить плохой поступок. Оно - действующее.

- Михаил Васильевич, вы согласны с мыслью, что настоящему поэту нужно обязательно находиться или бывать в столице?

- Обязательно, конечно. Поэту нужна уверенность. Она должна как-то достигаться. Или чтением многочисленных философских трудов, или... Я вот из провинциального города сюда приехал, в Москву, два года жил здесь. И конечно, сам факт этот был важен - какой-то баланс произошел. Переезжает человек из провинции в столицу, и его внутренний мир балансируется до нужного уровня.

- То есть столица нужна только для уверенности, а не потому, что здесь некая сгущенная информационно-энергетическая атмосфера, духовная концентрация такая?..

- Нет, для уверенности. Чтобы провинциализм преодолеть, уверенность обрести. Не более уверенным, а невероятно уверенным. Ты и в столице должен тоже пожить, чтобы обрести ее еще больше...